40 лет назад Пленум ЦК КПСС принял решение об отстранении от власти Никиты Хрущева — первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совета Министров, человека, в 1956 году сделавшего знаменитый доклад на ХХ съезде, фактически ознаменовавший собой конец эпохи сталинизма.
В связи с последним обстоятельством особенно примечательным выглядит тот факт, что главным обвинением, выдвинутым против Никиты Сергеевича соратниками по партии, стало обвинение в «волюнтаризме» - то есть в сосредоточении в своих руках «всей полноты власти», злоупотреблении ею и пренебрежении мнением остальных руководителей партии и правительства при принятии важных государственных решений, многие из которых в результате оказывались ошибочными. Бороться за власть Хрущев не стал. По свидетельству его сына Сергея, вернувшись домой поздним вечером 14 октября 1964 года, Никита Сергеевич сказал: «Ну вот, теперь я в отставке. Может быть, самое главное из того, что я сделал, заключается в том, что они могли меня снять простым голосованием, тогда как Сталин велел бы их всех арестовать». В день 40-летия отстранения Хрущева от власти ГАЗЕТА публикует воспоминания бывшего генерала КГБ СССР Сергея Королева, имевшего возможность наблюдать за Никитой Сергеевичем в последние дни его пребывания на высших государственных постах.
В начале 60-х я, в то время полковник КГБ, отвечал за госдачи на территории Южного берега Крыма в пределах Ливадии, Мисхора, Кореиза и Мухалатки. Меня назначили сюда начальником 9-го отдела 9-го Управления КГБ. 9-й отдел в Крыму, как и 9-й отдел на Кавказе, ведал приемом, размещением, охраной и организацией отдыха главных лиц СССР и высоких гостей из других стран, которые приезжали сюда по приглашению партии и правительства. Резиденция отдела находилась в Мисхоре. Кроме этого, было у нас два охотничьих хозяйства в Крымском заповеднике: «Дубрава» и «Зеленый Гай».
Так вот, в «Дубраве» у нас было большое двухэтажное здание, внизу - кухня, просторная столовая, а на втором этаже - гостиничные номера. Плюс еще пара маленьких домиков для охраны и обслуги. А в «Зеленом Гае» на красивой поляне стояло несколько одноэтажных построек. По оформлению они представляли собой что-то типа гостиниц - со всеми удобствами, но без роскоши, - никакого богатства типа мраморной отделки, ничего лишнего там не было. Никита Сергеевич здесь частенько отдыхал. Как сейчас вижу его на фоне моря. Никита Сергеевич, как всегда, когда было тепло, в одних трусах бродит по пляжу, ходит по берегу, прогуливается на глазах у всех по дорожкам по территории дачи, не обращая внимания – смотрят на него или нет… Особенно он любил ходить в таком виде по утрам. Трусы у него были широкие, длинные, почти как у футболистов в 30-40-е годы. Они могли быть разные: светлые или черные. Эти его «семейные трусы» производили на всех неизгладимое впечатление. Потому что тело у Никиты Сергеевича имело очень сложные, очень нестандартные формы. Я больше ни у кого таких очертаний не встречал. В глаза сразу бросалась большая шея и короткие руки при известном на весь мир животе. Ему не подходила ни одна стандартная рубашка. Для него их специально шили, из шелка. Вместе с тем, несмотря на очень неординарную фигуру, костюмы на нем сидели прекрасно. Потому что был у него потрясающий закройщик, которому так удавалось преодолевать все сложности анатомии Никиты Сергеевича, что специалисты этого дела и иностранные гости не раз отмечали удачность подобранных для Хрущева одежд. Во все времена года он любил костюмы из темно-серых и светлых тканей, а уж летом, как говорится, сам бог велел ему носить белые и серые костюмы. Ну и конечно, почти не расставался со шляпой, как Лужков с кепкой. Запоминающийся был человек.
В 1964 году какая-то нехорошая осень была в Крыму. Хмурая. Холодная. Из-за моросящих дождей солнца не было видно. Хотя был только конец сентября.
Примерно 29 сентября 1964 года мне позвонил начальник охраны отдыхавшего у нас Хрущева Леонид Трофимович Литовченко. «Слушай, - говорит, - мы улетаем. Погода здесь испортилась. Ветер. Холодно. Всего 10 градусов. Остаток отпуска Никита Сергеевич решил провести в Пицунде. Но перед тем как улететь, хотел бы поохотиться в заповеднике».
«Хорошо, - отвечаю. - Сегодня же отправлю туда команду, врача, медсестру и охрану. И сам с ними поеду, чтобы все осмотреть, проверить и встретить вас, как полагается».
В это же время в Крыму отдыхал и первый секретарь ЦК Компартии Украины, член Политбюро ЦК КПСС Шелест Петр Ефимович. И вот Хрущев захотел напоследок, перед отлетом в Пицунду, поохотиться с Шелестом. Петр Ефимович предложил съездить в Белогорский заповедник - там хороший фазаний питомник. Как договорились, так и сделали.
...Вот приехал Никита Сергеевич. Следом - Шелест с охраной. Я их встретил, и они тут же отправились на охоту. Егерь, конечно, во избежание неприятностей развел их в разные стороны. Чтобы кто кого не подстрелил в азарте. Я с командой остался на месте, а повар и сестра-хозяйка дачи пошли готовить ужин. Первым делом поймали рыбку на уху. Ее в окрестных речках хватало. Позже, уже при Леониде Ильиче, там еще и пруды сделали для выращивания форели. Царская, скажу я вам, рыба! Однако сам Леонид Ильич рыбу не ловил. Предпочитал охоту.
...Прошло два, может, три часа. Вижу, Никита Сергеевич возвращается в «Дубраву»... Ни с чем. Грустный такой. Я говорю: «Никита Сергеевич, что это вы сегодня без трофеев?» Он только рукой махнул: «Да ладно. Я просто так поездил, посмотрел, немножко подышал свежим воздухом. Уже и это хорошо...» Ему тогда 70 было. Сказал так, а сам, вижу, вялый какой-то, какой-то задумчивый... Словно плохо ему от чего-то. Сказал и стал подниматься к себе наверх. На полпути остановился, обернулся и спрашивает: «А что, Шелеста еще не было? Известий от него никаких?» «Пока никаких, Никита Сергеевич», - ответил я. И пошел распорядиться, чтобы накрывали на стол.
Через некоторое время, видимо отдохнув, Хрущев спустился вниз и снова спрашивает: «Что? Шелеста все еще нет?» «Нет, - отвечаю, - Никита Сергеевич, еще не возвращался. Может, вы покушаете чего? У нас ужин готов». «Ну хорошо, - говорит Хрущев, - давайте я перекушу. Потом погуляю. Сам». Не помню уже: то ли он ухи поел, то ли только чаю попил. К спиртному не прикоснулся. Вообще на моей памяти он этим делом не злоупотреблял. Может, когда помоложе был, бывало, но при мне - ничего такого. Вот и в тот раз... просто перекусил, погулял чуток и опять спрашивает: «Где же этот Шелест застрял? Уже и ночь в глаза, а его все нет...» Я, помню, еще подумал: «Надо же! Такого еще не было, чтобы Первый секретарь кого-то ждал. Его ждали - это да, случалось. А тут уехали и будто забыли про него. Про гостя, да еще про какого гостя-то! Раньше наперегонки бежали, чтобы рядом с Хрущевым побыть, а теперь что-то не спешат!» Вот уже совсем стемнело, а Шелест возвращаться и не думает. Тогда Хрущев говорит: «Что же делать? Может, мне самому ехать к самолету? А он догонит». Я отвечаю: «Как скажете, Никита Сергеевич». И скомандовал, чтобы готовили его кабриолет. Была у него машина такая, марки «ЗИЛ», с открывающимся и закрывающимся верхом. Он только на ней в Крыму ездил. Сопровождать Хрущева я в этот раз поехал на резервной «Чайке». Впереди еще местный спецоперативник из госбезопасности Ялты ехал, майор Чердак Федор Иванович. А охраняющие Хрущева Литовченко, Бунаев и Васильев с ним в кабриолете находились. Так до Белогорска и добрались. Остановились там в одноэтажном охотничьем домике и стали размещаться на ночлег. Темень вокруг уже непроглядная, до полуночи часа два, а Шелеста все нет. И вот, чтобы хоть как-то сгладить неудобную ситуацию, я позвонил первому секретарю Крымского обкома партии Лутаку. «Иван Кондратьич, - говорю, - мы тут с Никитой Сергеевичем недалеко находимся». «Знаю, - отвечает Лутак, - Лукин, наш начальник управления КГБ, мне докладывал». «Иван Кондратьич, - прошу, - вы не могли бы к Никите Сергеевичу приехать, а то он совсем один здесь... Шелест Петр Ефимович где-то уже очень долго задерживается. Неудобно как-то получается». Лутак в ответ: «Будет команда, я приеду». Я к Хрущеву: «Никита Сергеевич, пока Петра Ефимовича нету, может, Лутака пригласить? Он в обкоме сейчас». «Так позвони ему. Если можно, пусть приедет». Я к аппарату ВЧ: «Иван Кондратьич, давайте срочно к нам! Когда вас ждать?» «Да я сейчас в спортивном костюме, - отвечает Лутак, но как-то неубедительно, - и потом мне... доклад надо готовить к собранию».
«Эх, - говорю, - Иван Кондратьич, приезжайте в чем есть. Да поскорей! А то как-то все нехорошо выходит». «Ну... Я посмотрю... как получится...»
Я опять к Хрущеву. Чувствую, ему уже очень не по себе. Хотя виду старается не показывать. Говорю: «Товарищ Лутак обещал быть через 40-50 минут».
Прошел час. Лутака нет. Хрущев не знает, куда деть себя. Звоню в обком. В обкоме не отвечают. Ждем теперь уже двоих. Наконец где-то часа через полтора Лутак все-таки подъезжает. И сразу заводит с Хрущевым разговор о сельском хозяйстве - что, дескать, и как в Крыму выращивают. Хрущев повеселел, обрадовался, но, как мне показалось, не столько рассказу, сколько тому, что кончилось наконец его необъяснимое одиночество. Так они долго разговаривали.
Шелест приехал только около двух часов ночи. Страшно сказать, сколько Хрущев его ждал. Приехал, начал рассказывать: «Мы тут заплутали...» Может, конечно, так оно и было, хотя не верилось, чтобы с такими знатоками этих мест, какие с Шелестом были, такое могло случиться. Потом взялся Петр Ефимович показывать свой трофей - убитого оленя. Но что-то такое в его рассказе проскользнуло, что я, помню, подумал: «А ведь не одного этого оленя он убил. Часть трофеев еще куда-то отвез».
Потом сели Никита Сергеевич, Шелест и Лутак за стол, так скажем, ужинать. И просидели до пяти утра.
Выпивали, конечно. Помню, выходит от них Литовченко и говорит: «Ну надо же! Никита Сергеевич... у него давление сегодня страшнейшее и настроение... сами видели какое, а он уже три рюмки выпил. Давно такого не было. Что с ним?» «Ну ты чего, - говорю я, - что такое для Никиты Сергеевича три рюмки? Что с ним будет? Стол хороший. Закуска что надо! И к тому же он доволен - наконец-то все собрались!»
А стол действительно был роскошный. Стояла обязательная фазанья уха или, как зовут ее здешние охотники, юшка. И, конечно, великолепная отварная и жареная дичь была. Овощи, фрукты. Да что там говорить: сентябрь стоял в Крыму, и, значит, все там было. А еще специально для таких случаев в Ялте была специальная продбаза и спецлаборатория, которая все продукты для «высоких столов» проверяла, чтоб, не дай бог, чего не вышло.
...О чем и как у них там шел разговор, не знаю. Нас в комнату, где они ужинали, приглашали только тогда, когда им чего-то нужно было. Только специальные официанты могли там находиться, да и то время от времени. Да еще начальник охраны Хрущева Литовченко мог зайти туда ненадолго: доложить о чем-нибудь... В пять утра Хрущев вышел и сказал нам, что идет спать. Вслед за ним Шелест появился. Трезвый. Тогда уже такой порядок существовал, что никто больше, чем Первый секретарь, выпить не мог: это при Сталине можно было пить кому сколько хочется. Но вообще Петр Ефимович Шелест в этом отношении был очень сильный. Могучий был мужчина, мог разом, безо всякого две, а то и три бутылки водки выпить. И хоть бы хны! Помню, начальник его охраны Захар Петрович Глушко, когда я его спрашивал: «Ну, как там Петр Ефимович себя чувствует?», мне говорил: «Нормально, он горшок горячего кипяченого молока выпивает и может сразу по новой начинать. А главное - работать может и день и ночь. Крепкий мужик!» Ну да ладно. Так вот, выходит Хрущев, собирается спать, а Литовченко его спрашивает: «Никита Сергеевич, как нам быть? Вы ведь говорили, что в семь утра еще и на фазанов собираетесь». «Да, - вспомнил Хрущев, - ну вот тогда и разбуди меня». В общем, в ту ночь не спали мы ни одной минуты. Опять проверили готовность машин, оружие проверили, распоряжения нужные сделали. Покушали. Потом чайку. Я ребятам своим разрешил по рюмке выпить, не больше... Без пятнадцати семь мы разбудили Хрущева и Шелеста и отправили их на фазанов. И опять Хрущев поехал в одном направлении, а Шелест - в другом. Надо сказать, поднялись они легко. Видать, толком не уснули. Но не успели мы еще с завтраком развернуться, может, и часа не прошло, как Хрущев возвращается. И снова ни одного трофея, хотя вообще-то фазанов в заповеднике хватало. Я ему: «Никита Сергеевич, что-то вы опять без трофеев?» И снова Хрущев махнул рукой как бы обреченно: «А…Обойдемся!..» Пошел к себе, попросил чаю и опять не то спросил, не то отметил: «Шелест еще не вернулся?!» И, усмехнувшись, добавил: «Видно, снова заблудился...»
Однако на этот раз Шелест вернулся довольно скоро, меньше чем через час после Хрущева. Но все равно получилось, что Никита Сергеевич его ждать вынужден был. У Шелеста, кстати, снова были богатые трофеи: 9 или 10 фазанов. Их разложили на полянке, позвали Хрущева посмотреть на добычу. Среди фазанов были и самки. А их бить запрещено, это каждый настоящий охотник знает. Хрущев пришел, поглядел и говорит: «Эх, ты, охотник, зачем же ты самок побил?! А? И не стыдно тебе?»
Шелест в ответ: «Никита Сергеевич, охота есть охота…» Хрущев, словно не услышав его, говорит: «Видно, бил, когда они разбегались по траве... Стрелять надо на лету, когда птица становится на крыло, тогда не перепутаешь. Эх, вы, охотнички... Ладно, пойдем завтракать, а то мне уже ехать пора. Я в 10.00 в Пицунду должен вылететь, чтобы не задерживать пассажирские вылеты». Покушали, поблагодарили за стол и распрощались. В Симферополе Никиту Сергеевича уже самолет ждал. У трапа стоял Николай Иванович Цыбин, генерал, летавший с Хрущевым еще во время войны, когда Никита Сергеевич был членом Военного совета. Он всегда сопровождал Никиту Сергеевича в самолете, если что, мог и сам за штурвал сесть. Цыбин доложил, что все в порядке, а Хрущев вдруг посмотрел на меня и спрашивает: «Ну и что, какая там, в Пицунде, погода?» «К сожалению, - отвечаю, - Никита Сергеевич, тоже 10 градусов, как и здесь». «Зачем же мы тогда летим?» - спрашивает Хрущев. А потом махнул рукой и говорит: «Ну ладно, раз уж решили, будем лететь».
Попрощался, поднялся по трапу, последний раз махнул рукой и… улетел.
А через две с небольшим недели его сняли. Я думаю, он уже тогда, в Крыму, все чувствовал. Поэтому и настроение у него все время было такое плохое. Но вот что мне тогда удивительным показалось: несмотря на это свое настроение, был он тогда спокоен. Не ругался, как обычно, ничем не возмущался, был на редкость уравновешен. А вообще... обычно он не церемонился. Скажем, во время своих выступлений он мог отложить кем-то написанный ему текст и начать все по-своему. А как захватило его, так все - не остановишь. С одного на другое - и понес. Причем помню, что на всех съездах и пленумах, на которых мне приходилось работать до отъезда в Крым, т.е. до марта 1962 года, он все время, о чем бы ни заговаривал, на Сталина переходил и ругал его, как только мог. Даже в грубой форме. Все время. Обзывал его. Язвил по поводу его внешности. Дескать, отрастил живот, напялил мундир генералиссимуса, а мы... все богу на него молились. И в таком стиле, пока духу хватало. Невыдержанный был человек.
Помню, как я узнал о снятии Хрущева. 15 октября в семь утра встаю, начинаю на работу собираться и включаю свой трофейный приемник «Сименс», чтобы, как обычно, узнать последние известия. И слышу: «Состоялся Пленум ЦК КПСС... Пленум принял решение освободить от обязанностей Первого секретаря... и Председателя Совета Министров СССР Хрущева Никиту Сергеевича... по его просьбе»! Меня от таких слов просто ошарашило: помню, я еще жене сказал: «Я на работу пойду, а ты давай тут посиди и покрути приемник. Может, еще чего скажут». Пришел к себе в кабинет, снимаю ВЧ и прямо с утра звоню Сверчкову, заместителю начальника 9-го Управления, моему куратору. Был такой покойный уже генерал КГБ Сверчков Владимир Алексеевич... Говорю: «Владимир Алексеевич, сегодня утром по радио услышал. А тут еще позвонил первый секретарь Ялтинского горкома партии Андрей Андреич Куценко, чтобы я к 9 часам прибыл в Ялту в Театр имени Чехова, там актив собирается. Как мне быть?» Сверчков отвечает: «Воспринимай так, как слышал. И поезжай на актив. Приедешь, позвони».
На активе я как член Ялтинского горкома партии оказался в президиуме. Наблюдая за залом, обнаружил, что многие с мест открыто выражают свое недовольство снятием Хрущева. С балкона, помню, даже кричали: «Что это за безобразие? До каких пор это будет продолжаться? Один ни с того, ни с сего умер (это про Сталина). Другой вдруг оказался не тот (это про Маленкова). Потом главные вожди превратились в антипартийную группу (это про Молотова, Кагановича и других). И вот новый сюрприз... Опять власть поменялась! Когда это кончится? За кого нас держат?» С трибуны, правда, такого никто не произносил. Но из зала реплик хватало... Еще помню, что в те минуты мне вдруг припомнились всякие события и факты, которые в свое время я не мог сразу свести воедино и дать им толковое объяснение. Теперь же я начал понимать, что неслучайно, наверное, Шелест тогда так долго плутал на охоте, да и Лутак, видимо, не просто так не торопился ехать к одинокому Хрущеву. Полагаю, и тот и другой уже были предупреждены, что Никиту Сергеевича снимут. Да и сам Хрущев, видимо, уже чувствовал какое-то отчуждение с их стороны. Интуиция у него была о-го-го! И еще я вспомнил про один разговор - Косыгина (тогда первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. - ГАЗЕТА) с Брежневым (тогда секретарь ЦК КПСС. - ГАЗЕТА), свидетелем которого я стал случайно. Кажется, это было в день отправки из Крыма тела умершего в «Артеке» генерального секретаря компартии Италии Тольятти. Сопровождать траурную процессию должен был Брежнев. Косыгин в тот день позвонил ему из моего кабинета в Гурзуфе. Он называл его как-то особенно по-дружески - Леней. Говорил: «Леня, ну вот мы сейчас выезжаем... Встретимся и уже окончательно переговорим по всем этим вопросам...» Имя Хрущева при этом, правда, не произносилось, но говорилось все так, что можно было легко понять, что этот разговор относится именно к нему. Что-то явно общее и взаимопонятное было в их отношениях, и нечто очень серьезное звучало в их словах относительно противостоявшего им кого-то третьего.
Сразу после отставки Хрущев жил в Горках-9. Однако осенью 1967 года (меня тогда как раз вернули в Москву в связи назначением на должность начальника хозяйственного отдела, а вскоре и заместителя начальника «девятки») возникла особо не объяснявшаяся тогда необходимость переселить Хрущева в Петрово-Дальнее. Или Ближнее. Не помню уже. Так снова мои пути пересеклись с Никитой Сергеевичем. Дело было так. Вызывает меня шеф «девятки» Антонов Сергей Николаевич: «Съезди посмотри новое жилье для Хрущева. ЮВА (Юрий Владимирович Андропов, он сменил Семичастного на посту председателя КГБ в мае 67-го) интересуется, что там за дачу Хрущеву дали». ЮВА очень щепетильный был в этих делах... независимо ни от чего. А тут все-таки бывшее первое лицо. Ну, я поехал. Стал осматривать. Дача оказалась очень скромненькая. Одноэтажная. Три или четыре комнаты. Участок соток двадцать или чуть побольше. Прогулочные дорожки. Обычный забор... По-моему, даже кинозал там был небольшой.
При власти Хрущева эту дачу занимал управляющий делами Совмина... Степанов такой был. Когда Хрущева сняли, его тоже убрали. Дача освободилась, и вот на нее-то и предполагалось теперь переселить Хрущева. Разумеется, удобства там были все. Все-таки управляющий Совмина жил. Но, конечно, не по нашей норме, не по норме для членов Политбюро, все было. Словом, вернулся я к Антонову, докладываю: "В сравнении с нашими дачами, Сергей Николаевич, это, конечно, не тот уровень. Но чистенько". Антонов меня выслушал и приказывает: «Что ж, бери ее под себя! И имей в виду - там Хрущев будет жить». Раз такое дело, назначил на эту дачу нового коменданта, Кондрашова. Потом в своей книге Хрущев о нем очень нехорошо отзывался. Дело в том, что Никита Сергеевич без конца к нему с какими-то вопросами обращался, какие-то у него все время проблемы возникали, а наш Кондрашов ему отвечал всегда одно и то же: «Я доложу своему руководству». Хрущев вообще нас не любил. Не любил. И не доверял нам. До самой смерти. А на той даче он, кажется, и жил, пока не умер. Я туда больше не ездил.
/
реклама
